Мономания

Maria Nogotkovoy-Mikhaylova's photo

Maria Nogotkovoy-Mikhaylova’s photo

Окончание рассказа «Капля крови»

Я дернул и развязал ленту. Никто не мог видеть меня. Тут не было даже зеркала, взглянуть в которое, я бы мог покраснеть перед самим собой. Я развернул одно письмо, потом другое, и так прочел их все, с первого до последнего. Да, то был страшный для меня час. Но что же было в этих письмах? Какая страсть? Какая уверенность во взаимности! Какие низкие, ловкие советы как  сохранить тайну, как лучше обмануть доверчивого мужа! И все эти письма были помечены числами последующими за нашим браком, когда я был так безумно и слепо счастлив! Надо ли говорить вам доктор, что я перечувствовал. Вообразите опьянение, вызванное смертельным ядом! И упивался же я этим ядом! Я перечел не раз все эти письма, с первого до последнего, затем сложил, перевязал лентой, положил на старое место под кружева и запер ящик.

Я знал, что если не поеду за женой в полдень, то она непременно вернется домой, рано вечером и не ошибся в расчете. Быстро выскочила она из коляски и бросилась ко мне на шею. Я ждал ее на подъезде. Обнимая меня с обычной нежностью, она казалось, была невыразимо счастлива, вновь очутившись возле меня. Я скрыл терзавшие меня муки, и ни единый мускул лица моего не выдал меня. По обыкновению мы много разговаривали, довольно поздно поужинали вдвоем, и наконец отправились каждый в свою спальню.

Я не сомкнул глаз, считая не только часы, но каждое биение собственного сердца. Пробило четверть пятого, я встал и прошел в ее комнату. Чудная белокурая головка покоилась мирным сном, выступая на яркой белизне подушки. Такими рисуют ангелов посреди облаков. О какая гнусная лож природы! думал я. Порок, прикрытый чертами такой божественной красоты и невинности. Я чувствовал себя непоколебимым, приняв решение с упорством безумца, страдающего меланхолией. Яд отравил и съедал мне душу. Потихоньку, осторожно, чтобы не разбудить ее, положил я ей, правую руку на горло и крепко стиснул его. На одну минуту широко, с удивлением, открыла она свои чудные голубые глаза и кротко посмотрела на меня. Еще минута, и она закрыла их на веки. Она умерла не защищаясь, не противясь мне, также покорно, как будто заснула. Никогда не сердясь на меня при жизни, она не выказала ни малейшего неудовольствия даже в то время, когда я убивал ее. Только одна, единственная капля крови выступила у нее на губах и упала мне на руку. На какое именно место – вы знаете доктор! Но я незаметил ее до следующего утра, так что она и застыла у меня на руке.

Жену похоронили без малейшего подозрения, на счет истинной причины ее смерти. Да и кто бы стал проверять меня, я жил в такой глуши… у нее не было ни родных, ни знакомых, кто бы мог, заподозрить внезапность смерти, обратиться ко мне с вопросами. А я нарочно замедлил отправить письма, извещающие о ее кончине, с целью чтобы даже и мои то друзья опоздали к похоронам.

Возвратись с похорон, я не чувствовал ни малейшего угрызения совести. Я поступил, может быть жестоко, но ведь она вполне заслужила это. Я даже не ненавидел ее, и мог, казалось мне, позабыть ее, даже и думал-то о ней так мало. Никогда еще человек не совершал убийство с такой спокойной совестью, как я. У себя дома я нашел упомянутую уже не раз мною графиню; взятые мною предосторожности так были верно рассчитаны, что и она даже опоздала к похоронам.

Она страшно была взволнована при нашей встрече. Чувства личного горя, сочувствие ко мне, ужаса и чего-то еще тогда мне непонятного перепутали ее мысли, так что я решительно не мог понять сперва того, что она говорила мне в виде утешения.

Да и слушал ли я ее? Нуждался ли я в утешении? Я ведь не был огорчен. Собравшись, наконец, с силами, она взяла меня под руку, и тихо, в полголоса сказала, что вынуждена доверить мне тайну, и уверена в полнее, что может положиться на мою честь, зная, что я не воспользуюсь и не выдам ее. Дело в том, прибавила она, что я дала на сохранение вашей бедной жене пачку писем, которые не могла держать дома, и прошу вас теперь возвратить мне их? Во время этих слов я раза два или три почувствовал, как по мне с ног до головы пробежала дрожь, но, сдерживая себя, я спросил ее с притворным равнодушием о содержании этих писем.

При этом вопросе графини так и подскочила, вся вспыхнув от досады, и запальчиво ответила мне.

— Жена ваша, милостивый государь, была великодушнее вас. взяв у меня письма она не только не спросила содержания, но дала мне слово, что никогда не взглянет на них. Зная ее, я убеждена что она так и сделала. Это была такая честная и благородная душа, что она устыдилась бы самой себя, если бы нарушила раз данное слово.

— Прекрасно возразил я, но как же я узнаю эту пачку писем?

— Весьма легко, она перевязана розовой лентой с серебряным бортом.

— Иду искать, продолжал я, и взяв женены ключи, начал искать то, что превосходно знал, где оно лежит. Сделав, наконец, вид, что нашел их не без труда, я подал связку графине и спросил:

— Они ли это?

— Да, да, именно они, видите, вот и бант, завязанный мною самой, она бедняжка никогда до них и не дотронулась.

Я не смог поднять на нее глаз, боясь, что она прочтет в них, что я их развязывал; вместе с этим прочел в них может быть еще что нибудь… более ужасное.

Я порывисто простился с ней. Бедная женщина, она не была, пожалуй, и виновата! Муж ее был такой развратник, такое грубое животное. Будь я похож на него то, конечно заслуживал бы подобную жену. А моя жена была такое святое существо, с таким чистым сердцем, с такой ангельской душой, что любила своего мужа даже в ту минуту, когда он убивал ее!

Не знаю, что делал я следующие за сим часы. Придя в себя и к сознанию страшной действительности, я увидел себя в семейных склепах, у гроба жены. Я не был настолько безумным, чтоб помышлять о возвращении ее к жизни, но безумие настолько овладело мной, что я хотел говорить с ней, думая, что она услышит меня.

Если ты действительно любила меня при жизни, и любишь еще и за гробом, то сжалься, отомсти мне теперь же, не откладывая моего наказания и искушенья до будущей жизни. Заставь меня страдать, мучь, убей меня, только не жди моей смерти для отмщения.

Вот те безумные речи, с которыми в моем отчаянье я обратился к ее охладевшему праху, и с этими словами я вдруг впал в глубокий сон или обморок, сам не знаю, как определить то, что произошло со мной. Сон это был или видение опять-таки не сумею определить. Знаю, что увидел я следующее: крыша гроба медленно приподнялась, и тихо встала покойница. Сам же я лежу распростертый пред гробом, держась за него одною рукою и подложив другую под голову. Губы ее были бледны, и только одна капля крови опять виднелась на них. Тихо наклонилась она, моя дорогая, надо мною, медленно открыла глаза, как в ту минуту, когда я душил ее, и поцеловала мою правую руку; опять капля крови осталась на ней. Сделав это, она снова тихо закрыла глаза, легла на свое холодное ложе, и гробовая крышка захлопнулась.

Немного спустя, я очнулся под ощущением сильнейшей острой боли, напоминающий скорпиона. Задыхаясь, я выбежал из склепа, что бы вдохнуть свежего воздуха. Было еще очень рано, и никто не видел меня; кровавая капля исчезла с руки. Боль, испытываемая мною, не проявлялась наружу ни малейшими признаками. Но место, на которое упала капля крови, жгло без перерыва, как будто под влиянием едкого, смертельного яда, и жжение усиливалось с каждым часом. Я засыпал иногда на короткое время, но и во сне не терял ощущения жестокой боли. Я никому не мог сказать о ее причине, да если бы и сказал, то никто бы не поверил, и всякий счел бы меня за сумасшедшего. Вы, доктор, были свидетелем моих страданий и знаете, как облегчили меня эти операции, но вы знаете так же, что постоянно, вместе с заживанием раны, возвращается и боль моя; в настоящее время она возобновляется в третий раз, и я право не имею ни сил, ни охоты бороться с ней. Через час меня не станет. Мысль что, отомстив мне в этой жизни, она простит меня, может быть, в той, другой, где я надеюсь увидеть ее, служит мне утешением и поддержкой. Благодарю вас, доктор, за вашу добрую помощь. Да благословит вас Бог! Прощайте…

Несколько дней спустя, в газетах появилось известие о том, что С…, один из самых богатых наших магнатов землевладельцев, застрелился в своем чудном имении П… Одни приписывали это самоубийство горю, после смерти жены, другие прослышавшие вероятно, кое что о неизлечимой ране, думали другое.

Самые благоразумные и здравомыслящие говорили просто:

— Да ведь он был сумасшедший, одержимый мономанией. Неизлечимая рана существовала, конечно, только в его воображении. Трудно судить, кто был прав в своем суждении. Решайте лучше сами, читатель…

рассказ из журнала «Ребус» опубликованный в 1886 году за январь.

Об авторе Polina

Сайт для дружеского обмена информацией и опыта
Запись опубликована в рубрике Новости с метками , , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *