«Крепостной соловей»

Tatyana Bobir-Ivanova's photo

Tatyana Bobir-Ivanova’s photo

В условленное время я вышел на улицу, но ни Белова, ни Паши там ещё не было, так что мне пришлось прождать, блуждая по тротуару, при трескучем морозе, который не на шутку начал пробирать меня. Наконец я увидел их. Они шли тихо; Паша что-то горячо говорила, а он только слушал, опустив голову. Мы сошлись уже вплоть; она вызывающе глядела на меня своими чудными чёрными глазами, как бы говоря: ну что же, неужели и на этот раз мы разойдёмся, как тогда.

Белов не находился, как ему поступить, и я должен был уже сам просить его познакомить нас. Впрочем наше замешательство длилось лишь несколько минут, так как Паша оказалась храбрее нас и сама овладела разговором. Она отнеслась ко мне очень приветливо, сама начала говорить о том, что давно желала познакомиться со мною, вспоминала нашу встречу в Старице и нисколько не сконфузилась, когда я высказал, в шутливом тоне, что принял её тогда за чудное видение.

— Ну, положим, что чудного-то во мне тогда было мало: я была такая растерянная, что вероятно испугала вас, — говорила Паша, пряча свое лицо в муфту. Я начал было объяснять ей впечатление того вечера, но она, с милою улыбкой, не дала мне продолжить и переменила разговор.

Не смотря на страшную стужу, я не заметил, как мы сделали два конца по улице. Она откровенно жаловалась на своё затворничество и не то шутя, не то серьёзно, винила Белова, что он не хочет помочь ей выбираться из этого положения.

— Представьте, — говорила она с жаром. — Я до сих пор ни разу не была в театре, не имею об нём понятия; ведь это ужасно. Я перечитала Шекспира, Шиллера, что есть в переводах, а вот недавно только добилась, чтобы он достал мне Островского. Прочитав «Грозу», я несколько дней была сама не своя, просто думала, что с ума сойду. Каково же взглянуть бы это на сцене, пережить такую драму с живыми лицами.

Белов пробовал было возражать, но она его опять перебила.

— Молчите уж лучше, — сказала она, как бы с сердцем, но ласкающий взгляд, брошенный в его сторону, говорил совершенно другое.

— Не удивляйтесь, — продолжала Паша, точно угадывая мою мысль, что я так бесцеремонна: ведь я вас давно знаю; нужды нет, что мы не видались и если Николай Иванович, (так она назвала Белова), хоть изредка вспоминал меня, то вероятно и вы…

Она замялась, как бы выбирая выражение, а может быть подумала, не далеко ли уж зашла в своей откровенности.

Я поспешил обойти этот щекотливый предмет в общих выражениях, за что получил молчаливое одобрение её бархатных глаз.

— Так как же, как же, будем жить веселее? Встряхните вы вашего приятеля, — говорила она мне, остановившись на месте. Надеюсь, что вы соберётесь, наконец, навестить нас. Мы живём затворницами, но все-таки не под арестом, и если бы Николай Иванович захотел нас познакомить, то мог бы давно это сделать.

Белов только покачал головою.

Уже смеркалось, приходилось расстаться, и цель его была достигнута: он избежал объяснения. Впрочем, прощаясь, Паша долго не выпускала его руку и многозначительно спросила, глядя ему прямо в глаза:

— Так когда же мы увидимся. Приходите поскорее вечером.

— Сегодня и завтра не могу, отвечал он, так как должен быть в театре, а в субботу непременно.

— Так и выторговал два дня, — говорила Паша, укоризненно качая головою. Ну смотрите, я когда нибудь на вас так рассержусь, как вы и не ожидаете.

С этими словами она, бросив на него ещё раз горячий взгляд, повернула в проулок и быстро пошла от нас.

— Счастливец вы, Николай Иванович, — сказал я, глядя в след удалявшейся девушки.

— Да, счастливец, повторил Белов с горечью в голосе. А вспомните-ка, что я вам сказал в Старице: хороша ягода, да не про меня зреть. Вот два года прошло, а где же моё счастье. Вы думаете, я не понимаю, чем всё это кончится.

Признаюсь, меня самого занимал теперь вопрос, что из этого будет, чего я конечно не высказал Белову.

Вес вечер он был скучен, долго фантазировал на скрипке и, наконец, я стал замечать, что импровизация его формируется в какую-то определённую мелодию. В ней было столько грусти, столько нежных, плачущих звуков, что слушая их, душа наполнялась тяжелым томительным чувством. Точно камень давит грудь и не даёт вздохнуть свободно. Я вошел к нему: он играл, сидя на постели, лицо его было бледно, а глаза блестели накопившимися слезами.

— Что это такое? – спросил я, делая вид, будто не замечаю, что он плачет.

— Романс без слов, — ответил Белов, смигнув слёзы, но продолжал играть.

— Чей же?

— Мой, — тихо сказал он, скрывая дрожание голоса, положил скрипку и лёг так, чтобы мне не видно было его лица.

Я счёл за лучшее оставить его в покое, ушёл в свою комнату и тоже прилёг, так как дело не шло в голову. В ушах моих стояли ещё надрывающие душу звуки его романса, я понимал теперь и без слов, чего они ему стоили, и в тоже время Паша не выходила из головы. Я ещё не давал себе отчета, почему она так неотступно завладела моей мыслью, но видел, что не в силах отрешиться от какого-то зародившегося во мне нового чувства.

продолжение следует…

Об авторе Polina

Сайт для дружеского обмена информацией и опыта
Запись опубликована в рубрике Новости с метками , . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *